Секстет-а-тет (продолжение)
Александр Калужский. Фото Д.Константинова. Рок-хроника (приложение к газете «На смену!»), г. Свердловск №4(7), 1991 г.
Сканы предоставил: Выставка - Музей «Русское Подполье. Осколки». Обработка: naunaunau.narod.ru, 10 мая 2025 г..
(Продолжение. Начало в №3).
5. ROCK AROUND SOVOK
— Но, если у вас никто не понимает итальянского языка, кто ж поедет меня слушать? — Поедут — не опасайтесь: иные из любопытства, другие, чтоб провести вечер как-нибудь, третьи, чтоб показать, что понимают итальянский язык; повторяю, надобно только, чтоб вы были в моде... А. Пушкин.
Илья Кормильцев
1995 год
Рок’н’ролл приехал в СССР в 1957 г. «нелегальным делегатом» на Всемирный фестиваль молодежи и студентов.
Тогда, во времена «оттепели», простая мысль, что все мы — дети одной планеты, рожденные для счастья,
любви и мирного труда, казалось, впервые обрела плоть; и незатейливые чувственные ритмы рок’н’ролла
убеждали в ее жизнеспособности. Они звали к раскрепощению после десятилетий страха, лишений и лжи.
Позднее, когда «холод» снова взял свое, молодежь по-прежнему отогревалась твистом и рок’н’роллом, сомневаясь в здравости здравого смысла старших, отстаивая среди ортодоксов свое «право на ересь» — ибо рок’н’ролл это язычество, камланье, детство цивилизации; он обещает дары и мерцает цветными огнями, как новогодняя ночь...
Основная масса советских слушателей рока в 60-е (главным образом студенческая молодежь крупных городов) неосознанно воспринимала именно праздничную сторону рока, в то время как на Западе он взрослел и разочаровывался вместе с the Beatles, выплевывал язвительные реплики устами Bob’a Dylan’a и искал «новую реальность» после калифорнийских тестов и «паломничества в Страну Востока». Радиоголоса, с треском продираясь сквозь заросли помех, доносили до молодых полуночников из СССР «новые вибрации», новые песни. Их язык понимали единицы, остальные свободно импровизировали «перевод», благо, причудливые (зачастую сюрреалистические) названия открывали необъятный простор для ассоциаций; а эмоциональность исполнения, казавшаяся по той же причине предельной, не позволяла усомниться в подлинности драматических коллизий... Не стыдливая Венера, но шизовая угарная Шизгара смущала юношей своим далеким светом.
Похмелье, поразившее западную молодежь в начале 70-х и вызвавшее к жизни надрыв хард-рока, необычайным образом совпало с разочарованием молодежи нашей страны. Все более очевидный абсурд общественной жизни, вопиющие цинизм и нечистоплотность хозяев положения вверху и на местах заставляли брезгливо отворачиваться и отходить в сторону, уходить в себя — куда угодно, в том числе в оглушительный грохот харда — только бы не слышать самодовольного косноязычия, прерываемого причмокиванием, цыканьем и бурными продолжительными аплодисментами! Именное хард-роком подавляющее большинство советских слушателей связывает в дальнейшем понятие «рок-музыки». Неистовые барабаны, мощные партии баса, калейдоскопические тембры не находящих успокоения гитар и носившийся надо всем этим, как дух над водами, голос выдавали такие залпы, что не только тело — подкорка ходили ходуном! Достаточно было двух-трех слов припева, чтобы все пришло в движение: «Smoke on the water, the fire in the sky...».
Рок-музыка становится молодежным кодом, непременным и зачастую отправ-общения, в том числе общения без... слов. Она уже не только модна, но и в значительной степени обязательна, как купальный костюм на общественном пляже. Престижность вовлекала все большее количество новых слушателей. Становилось модно «врубаться» в Doors, «торчать» от Yes и Demis’a Roussos’a... О смене тогдашних увлечений остроумно вспоминает Кинчев в песне «Меломан».
Заканчивая ВУЗы, «меломаны» разъезжались, отставали от моды («от жизни» — говорили они). Время от времени телеэкраны поблескивали им электрогитарами и другими атрибутами рока, вызывая у «меломанов» легкое ощущение ностальгии, однако дальше атрибутов дело не шло: выступали ВИА — «все-таки у нас не могут!..» — в приговоре слышалась досада.
На рубеже 80-х Запад скомпрометировал себя в глазах советских ревнителей рока продукцией ABBA и евро-диско. Публика разделилась на посетителей дискотек, которых вполне устраивала модная утилитарная музыка, и сторонников старого доброго рока. Последние отвергли продукты коммерческой экспансии «Чингисханов» и других завоевателей танцплощадок, но тем не менее с энтузиазмом набрасывались на новые диски Sweet, Uriah Неер и прочий эрзац на потребу покупателей «тяжелого» товара.
Безусловно, были и такие, кто следил за движением музыкальной мысли Запада, но их всегда было мало, поскольку помимо вкуса требуется еще и информация, а она доступна, увы, немногим.
Тем временем рок уже вовсю имитировали, обучали русскому (устному) и акклиматизировали в экстремальных технических и идеологических условиях.
Соблазнительность английского панк-рока оказалась воистину неотразимой: сама идея возможности делать «песни», не имея музыкальных навыков, опыта работы в студии и т. п., заставила взяться за инструменты даже самых неподготовленных. Акценты перемещаются на тексты, неряшливость и безграмотность которых была отнюдь не преднамеренной, тем не менее подавалась как признак стиля, как социально-эстетическая позиция, «новый взгляд на вещи» и проч., и проч. «Будь это хоть на каплю умнее высказано, и всяк увидал бы тотчас всю нищету этой коротенькой глупости. Но теперь все останавливаются в недоумении: никто не верит, чтоб было так первоначально глупо. «Не может быть, чтоб тут больше ничего не было», — говорит себе всякий и ищет секрета, видит тайну, хочет прочесть между строчками — эффект достигнут!» (Достоевский).
Результаты вдохновенной самодеятельности начинают записывать и переписывать — возникает «магнитофонный рок». Ряд ленинградских групп прочно утверждает себя в качестве законодателей молодежной песенной моды, заражая «меломанов» патриотическим оптимизмом («взойдет звездою русский рок!» — Ю. Шевчук). Многие недостатки музыкантов «магнитофонного рока» списывались на условия — «в России у нас всегда так. Ведь даже самый маленький модерняшка, поклонник всего западного, хулитель всего домашнего, в глубине-то души убежден, что главный мировой талант растет у нас, и стоит его как следует вскормить, как он тут же выскочит и поразит весь мир, не менее, чем атомный гриб или баллистическая ракета» (Аксенов). Как следствие всего этого, наиболее активная часть рок-слушателей страны переключается на «отечественную волну, лишь в редких случаях отвлекаясь на «буржуев». К тому же, появляется тип слушателей, возросших исключительно на «местном сырье».
Повторяю, прощалось все, кроме неискренности, хотя главная неискренность заключалась уже в том, что новые кумиры вчерашних «меломанов» ничего не требовали от самих себя, ожидая, когда им выдадут «гвоздь, холст» и другой инвентарь.
На кухнях не утихали разговоры о том, что рок — это искусство... To, что искусство — тяжелый изнурительный труд, едва ли приходило в голову.
В 1986 г. на ленинградском рок-фестивале выступали все ведущие группы города. Предчувствие тупика, возникшее тогда на их концертах, всецело подтвердилось год спустя. Кризис был более, чем очевиден. Сразу оговорюсь, что кризисность ситуации вовсе не означает что, скажем, «Алиса» или «Зоопарк» лишены всяческих достоинств — в том-то и беда, что достоинства еще есть, но нет ощутимого роста, нового качества! Теоретически, пиво, разлитое по кружкам вчера, сегодня тоже называется пивом, но только теоретически. На практике это выливается в... поиск «свежака».
Лихорадочная потребность в свежих именах — одно из проявлений слушательской неудовлетворенности, и она не случайна. При отсутствии самобытной отечественной школы рок’н’ролла, продюсеров-профессионалов; при низком уровне культуры и безграничном диктате министерства ее же — новые имена редки, а талантливые тем более.
Nautilus Pompilius всплыл на поверхность в кризисное время. Что удержало его на плаву и подняло на гребень? Свидетельствует ли его колоссальная популярность о преодолении упомянутого кризиса или является его проявлением? Судите сами.
6. «РАЗЛУКА»
Скованные...
Казань, весна 1986 г.
Бесспорно, не последнюю роль сыграл «эффект вакуума»: осенью 86-го ни в Ленинграде,
ни в Москве не появилось ни одной запоминающейся записи. Казалось, свердловчане терпеливо
выжидали, когда наступит тишина, чтобы можно было негромко и печально запеть:
«Разлука ты, разлука, чужая сторона. Никто нас не разлучит, лишь мать сыра земля».
Прекрасная народная песня, вынесенная в эпиграф, захлебывается среди жлобских воплей.
Пауза... и холодные аккорды синтезатора, сопровождаемые drum-machine, начинают очерчивать
неуютное пространство альбома, «чьи-то узкие плечи»...
Глумливый, вихляющий саксофон. Голос солиста балансирует, повторяя ужимки и прыжки самозванного Казановы. Вот он плюхается в пошлость: «зачем делать сложным то, что проще простого: ты — моя женщина, я — твой мужчина; если надо причину, то это причина», — и, выставленный за порог, пялится в окошко спальни, наводит на резкость. Ему удается полюбоваться «бронзой раздетого лета», но только по пояс: ниже пояса, черт! — «свинцовые оковы»... Свет гаснет.
Темно. Тревожно насвистывает синтезатор. От романа до повести только шаг, каждый шаг сопряжен с опасностью — не до прогулок. «Хорошо бы собаку купить». Но собаки нет — только вечно пьяный и злой, как собака, отец. И поговорить не с кем. «Parlez-vous Francais?»
Музыкальная цитатка из Doors. Занавес открывается. Праздничное гулянье, «кавалеры белых роз»... Рассказчик увлеченно комментирует. Комментарии многословны и невнятны. «Праздник общей беды?» — должно быть, аллегория.
Внезапно в «домашнюю» студию вламывается властное звучание меди. Эффект облавы, возникающий с первых тактов «Шара цвета хаки», возрастает по ходу песни. Музыкальная ткань с треском разрывается под непреодолимым натиском тех, «кто вечно рвет в атаку»: «марш, марш, лева-ай!» — нашлись-таки те, кто пришли за тобой! — терять тебе больше нечего, и ярость начинает диктовать слова... Таким образом, «Оставьте меня в покое!» трансформируется в «Не трогайте небо!».
Эта же тема возникает в песне «Хлоп-хлоп». Настроение заметно меняется: протест уступает место сознанию собственной обреченности. Музыкальный строй песни — безымянное детище подворотни — довершает узнаваемую картину проводов на бессмысленную бойню. «Знайте и запоминайте!..» — это на тот случай, если удастся вернуться живыми.
В условиях, когда все «скованы одной цепью, связаны одной целью», право личности оставаться личностью — не более, чем лицензия на именные наручники. Песня «Скованные» подводит невеселый итог движения общества. Итог действительно не радует, но еще печальней то, что не пугает — привыкли-с.
Песня не лишена точных наблюдений, выраженных прямо и беспощадно. Лично меня здесь не устраивает другое, а именно тон, избранный автором текста. Песня эта безнравственна точно в такой же степени, в какой безнравственны убийственное остроумие и верность деталям, которыми: (в расчете на успех у публики) сын оснащает рассказ о своей спивающейся матери. В «Скованных» нет ни любви, ни боли сострадания, ни чувства собственной вины. Но есть желание не запачкаться «копотью», досада на то, что мешают целоваться; и хотя слова «держу равнение» предполагают нахождение в общем строю, постоянно повторяемые «здесь» и интонация в целом говорят о том, что рассказчик все-таки смотрит на происходящее как-бы со стороны и немножко сверху...
Заканчивая обзор «Разлуки», добавляю, что полной неудачей оказалась песня «Наша семья», где авторам на каждом шагу изменяют изобретательность и вкус — чего только стоят жалкие потуги на ерничество в адрес «товарищей Васюков» или как бишь их там! А «почти Герострат» — просто апофеоз почти культуры!
Песня «Рвать ткань» тоже провалена, хотя содержит изрядный заряд злого динамизма: «Папа щиплет матрацы // мама точит балясы // под бешенный рев мотоциклов детей // они смотрят программы // отмеряя стограммы // когда дети приводят блядей // все готово, чтобы рвать ткань, рвать ткань...» К сожалению, остальному тексту явно не достает пороху. Музыкальное же решение откровенно беспомощно.
«Просто быть/Рислинг» — фантазия на тему «Они устали». Они, т. е. гений, поэтом быть уже не хочут. Хочут отдохнуть от всего в культурной обстановке, о чем доверительно и не без наигранного цинизма сообщают адресату (должно быть, девушке, прелестной и отзывчивой) — и при этом какая самоирония!.. и самолюбование, конечно.
Вот такой альбом.
(Он наделал много шуму.)
P. S. По звучанию «Разлука» отличается от «Невидимки» большим разнообразием (не в последнюю очередь благодаря саксу). Звучание стало живей, вокал — изобретательней и уверенней, то же — инструментовка, хотя drum-machine и сюда привносит элемент конструирования. Трогательная непосредственность «Невидимки» почти исчезает, уступая место рассудочности и самопальному сюрреализму — это делает «Разлуку» временами до смешного претенциозной. Для псевдо-интеллектуалов от рок’н’ролла ложная многозначительность всегда лестна. «Разлука» стала их любимым «кроссвордом с фрагментами». Слушателя попроще вполне удовлетворяли «цепляющие» мелодии Бутусова: они весьма удобоваримы и близки любому, воспитанному на советской эстраде, сердцу. Так что — «Гудбай, Америка, о-о!» — патриотизм крепчал.
Недостатки альбома, думалось тогда, будут устранены при дальнейшей доработке песен — этого не произошло. Альбом как-то сразу захвалили... С тех пор песни «Разлуки» исполнялись без существенных изменений не одну сотню раз...
Интересная деталь: многие наши рок-группы пытаются во время концерта «делать пластинку», т. е. изо всех сил стремятся к воспроизведению студийной версии своих композиций, и NP в данном отношении не исключение. Этот подход имеет свои плюсы, но при этом концерт как таковой сильно теряет в непосредственности. Концерты становятся похожими один на другой, как две капли воды. Кто часто ходил на концерты NP, тот не мог не обратить на это внимания. Это была стоячая вода.
