Илья Кормильцев: Мутация. Еще неизвестно, что вырастет

Станислав Кувалдин. «Новая газета» №28, 20 апреля 2000 г.
Обработка: naunaunau.narod.ru, август 2013 г.


Нау во время записи Титаника
...Илья Кормильцев крайний справа

— Илья, уже почти три года, как нет «Наутилуса». Не пресеклись после этого ваши связи с миром музыки?

— Нет, я конечно же связан с музыкой. Просто потому, что за многие годы лучше всего научился быть связанным именно с нею. Я решил писать музыку сам.

— Вы?

— Наверное, это не самый умный шаг, учитывая что за плечами есть определенная карьера, но мне всегда хотелось это попробовать. Сейчас у меня есть свой проект — группа «Чужие» — его, кстати, не стоит путать с питерской танцевальной группой с таким же названием, клип которой сейчас крутят по MTV. Потом, мы кое-что пытаемся сделать с Максом Фадеевым. А вообще я в этом отношении человек сложный. Я пятнадцать лет проработал с одним музыкантом. Это так же, как много лет прожить в одном браке.

— Кстати, каковы были отношения с Бутусовым? Их можно охарактеризовать, как взаимовлияние?

— Новые требования, которые появились в работе с «Наутилусом», безусловно, основывались на самоконцентрации. Перестало интересовать то, что происходит снаружи. То есть мне можно было делать то, что я хочу, с той скоростью, с которой могу. Эстетика вырастала только изнутри.

Это взаимовлияние обеспечивалось общей средой обитания — сходными интересами и общими разговорами. Мы просто пытались создать особую атмосферу некой единой личности, от лица которой пишется песня.

— Остановимся на проблеме этой единой личности. У «Наутилуса» характер несколько раз кардинально менялся. Каков был механизм этого процесса? Как обеспечивалась его синхронность?

— Это вопрос для развернутых мемуаров, когда, хорошенько покопавшись, можно, наверное, определить, как именно это было и что конкретно на все повлияло. Могу сказать, что главным принципом всегда оставался принцип творческой свободы. Разговоров на уровне того, что надо бы повставлять латиноамериканские ритмы или писать не про несчастную, а про счастливую любовь, никогда не было. И уж тем более не мелькали слова вроде «позиционирование».

— Чем объяснялся резкий слом в сторону эзотерики между свердловским периодом «Наутилуса» и альбомами «Человек без имени» и «Чужая земля»?

— Это определялось, скажем так, изменением вибрации окружающего пространства. Изменением звуков, которые оно производит, его красок. Если ты это улавливаешь, то стараешься отразить. Причем здесь не надо быть на гребне волны, как серфингист. Наоборот, надо, как Айвазовский, смотреть на это море с берега. В определенном смысле быть на гребне волны — значит не видеть этого гребня. Вообще я придерживаюсь такой философии: увидел изменение — отреагируй на него. А для этого надо определить внутри себя ту точку отсчета, которая меняться не будет.

— Реакция на изменение окружающего пространства в рамках нового проекта «Чужие» будет похожа по форме на образцы «Наутилуса»?

— Полагаю, что подобные ожидания вряд ли будут оправданы. Просто потому, что в старые мехи не вливают новое вино. Сам проект «Чужие» возник потому, что появилось желание делать что-то именно после «Наутилуса», писать что-то другое, другую музыку. Потому что та музыка, которая была, перестала в конце концов устраивать всех нас.

— Единой творческой личности «Наутилуса» уже нет. Неужели это не отражается на ваших теперешних произведениях?

— Я не настолько рефлексирующий человек, чтобы так меняться исходя из изменений среды. Но, если пишешь музыку сам, ты, может быть, предъявляешь к слову не такие требования, как в случае, когда пишешь текст для неизвестной музыки другого человека. Когда не знаешь, как эта музыка отразит то, что ты чувствуешь, то пытаешься это чувство довести до предела уже в словах. Если же ты пишешь сам, то к словам можно отнестись просто как к декоративному элементу. Это принципиально похоже на те тексты, которые писал Слава Бутусов.

— А в чем изменилось время именно для вас?

— Сейчас завершилась эпоха, в которой существовал «Наутилус». Он очень четко уложился в рамки единого временного периода, который начался в 1985 году, а завершился как раз где-то в 1997-м. Тональность времени сменилась. Мне почему-то кажется, что в этом времени звучит одна музыкальная тема, в который есть более быстрые, более медленные части, минор, мажор.

— Что для вас рок-н-ролл? Тайна?

— Рок-н-ролл тайна лишь постольку, поскольку он одна из форм музыки. Как любая стилистика он имеет свое начало и свой конец. Мне кажется, что он уже давно пережил свое время. Это загибающийся жанр. Правда, загибается он уже давно и, наверное, будет продолжать в том же духе очень долго. Потому что в нем есть легенда, которая привлекательна.

— А в чем легендарность?

— Прежде всего нужно сказать, что эта легенда не музыкального, а скорее историко-культурного происхождения. Это первый жанр популярной музыки, который заставил воспринимать себя серьезно как некий способ передачи определенного мироощущения. Это произошло впервые со времени романтиков девятнадцатого века. Музыку ведь редко воспринимают серьезно. Мое глубокое убеждение, что средний человек боится музыки.

— Именно боится?

— Именно боится. Музыка — разрушитель его обыденного мироощущения. Она бесплотна, но способна воздействовать. Она не обязательна, поскольку создается искусственно, но в то же время всегда присутствует везде — в шумах, в ритмике. Это тайна, которая разрушает линейный мир причинно-следственных связей. Попробуйте поставить обычному человеку серьезную музыку и заставьте его ее слышать (а не слушать), то есть чтобы она звучала не просто как фон. Вы увидите, как ему будет неуютно. Именно поэтому он нуждается в таком количестве как бы «стертой» музыки, которая создавала бы впечатление, что музыка есть, но в то же время убивала бы ее сущность. Огромным количеством такой музыки, звучащей вокруг, современный человек загораживается от тайны музыки настоящей. То есть музыка звучит, чтобы ее не слышать.

— Если это возможно, значит, в ней есть много чего помимо тайны.

— Конечно, есть. Более того, у по-настоящему утонченной музыки всегда есть два слоя. Как у Моцарта или у «Битлз», есть внешний слой, соответствующий потребности обыкновенных слушателей в «звуке, чтобы не слышать», а в глубине там рождаются миры и творятся кошмары. Гениальная музыка всегда с двойным дном.

— Наверное, прежде всего музыка воздействует не на слушателя, а на творца...

— ... это тоже одно из проявлений легенды, связанной с рок-н-роллом. На самом деле джазмены были ничуть не лучше. А уж классики! Любой переход в бесплотный мир из мира плотского у чувствительного человека конкретно сносит крышу.

В свое время католическая церковь решала, какие инструменты можно использовать в духовной музыке, и решила, что допустим лишь орган, а в остальных живут бесы. Но ведь и на органе можно сыграть такое, что мало не покажется.

— При вашем подходе к музыке в современном российском мэйнстриме вам должно быть скучно.

— Да. Там сейчас творятся просто страшные вещи. Я благодаря молодой жене общаюсь сейчас в основном с возрастом до 25. Приходит один молодой человек, что называется, wanna be, то есть явно желающий стать знаменитостью, и говорит: «Сейчас носил записи на «Реал-рекордз», там сказали, что без гитары не пойдет, вот гитара нужна». Выработалось поколение, которое добровольно готово принимать любые требования. Я уверен, что такое оно не все, но, как мне кажется, другие стараются просто свалить из нашей страны куда подальше. Или тихо сидят дома.

— Продюсеры предъявляют не идеологические, а коммерческие требования, потому что они вкладываются в раскрутку.

— А не есть ли деньги одна из форм идеологии? Перечитайте классиков марксизма-ленинизма — это одно из занимательнейших чтений на современном этапе. Чистая экономика возможна лишь в материальной сфере. В искусстве это не работает. Две кассеты стоят одинаково; что же заставляет потребителя покупать ту или другую? Значит, действуют идеологические соображения. Я даже могу назвать, что за идеология царит у нас сейчас, поскольку она принадлежит моему поколению. Это идеология циничного прагматизма брежневских комсомольцев.

— В перестроечные годы вы писали: «Страна умирает, как древний ящер с новым вирусом в клетках». Что с этим вирусом?

— Динозавр под воздействием вируса не умер, а мутировал. Ему дали время. Сменив экономическую систему, он сохранил свои главные внутренние идеологические черты. Ну отпали у него какие-то лапы. Это несущественно — сердце по-прежнему бьется. Вирус, оказывается, поразил не те органы. Он воздействовал на то, что ему казалось важным, но это оказалось клыками и когтями, отпадающими и отрастающими вновь в другой форме.

— Может ли появиться новый вирус, или у ящера уже выработался иммунитет и он теперь более жизнестойкий?

— Хороший вопрос. Мне кажется, что пока мы вообще не можем сказать, что с ним будет, как и когда. Мы находимся лишь в начале мутации, и еще неизвестно, что и куда у него отрастет.


2000 год. Вячеслав Бутусов: Из времени м... Все статьи 2000 года 2000 год. Звукосниматели...

А сейчас здесь ссылка на сайты музыкальных групп, коллекционеров записей, аудиофильские сайты... А сейчас здесь ссылка на сайты музыкальных групп, коллекционеров записей, аудиофильские сайты...